Сегодня, 21 июня, медицинские работники отмечают профессиональный праздник. Врачевание — это не только о тех, кто спасает жизни здесь и сейчас, но и о тех, кто помогают восстановиться после тяжелых болезней, травм.
О том, как «собрать» человека заново, когда жизнь разделилась на «до» и «после», как мозг откликается на музыку и почему реабилитация — это всегда история про всю семью, мы поговорили с к.м.н, главным врачом детского лечебно-реабилитационного центра "Надежда" Верой Змановской.
Травма может «догнать» спустя годы
Сирень Бабаева, tmn.aif.ru: Говорят, реабилитация — это «медленная медицина». Как вы объясняете родителям, которые ждут мгновенного чуда после операции или травмы, что путь к результату может занять годы?
Вера Змановская: Это, наверное, один из самых тяжелых разговоров в нашей работе. Родители приходят после операции, реанимации, иногда — после месяцев борьбы за жизнь ребенка. Они уже совершили эмоциональный марафон и очень хотят услышать: «Теперь все будет быстро и хорошо». А мы вынуждены говорить честно: впереди длинный путь. Я обычно объясняю так: хирургия может спасти жизнь за несколько часов, а реабилитация возвращает эту жизнь ребенку по кусочкам. Сначала появляется взгляд, потом ребенок начинает удерживать голову, затем — сидеть несколько секунд без поддержки, потом — делать шаги. Для постороннего человека это почти незаметно. Для семьи — огромная победа.
Ожидание мгновенного чуда опасно: оно рождает разочарование и ощущение, будто «ничего не помогает». А в реальности мозг ребенка в этот момент может проделывать колоссальную работу. Помню маму мальчика после тяжелой черепно-мозговой травмы. Она плакала и говорила: «Он даже не разговаривает, ничего не происходит». А потом во время занятия ребенок впервые самостоятельно повернул голову на голос отца. Для медицины — маленькая реакция. Для семьи — момент, когда они впервые за долгое время почувствовали: он возвращается к нам.
— В центр попадают дети не только после травм, но и после инсультов. Чем они отличаются от нарушения мозгового кровообращения у взрослых?
— Детский инсульт для многих — шок. Родители не готовы его распознать, иногда даже врачи на первом этапе не сразу думают в эту сторону. У детей нарушение мозгового кровообращения часто выглядит иначе. Ребенок может внезапно перестать говорить, начать странно двигаться, терять координацию, стать сонливым, асимметричным. Но маленький ребенок не скажет: «У меня онемела рука». Поэтому время часто теряется.
Главное отличие детского инсульта — мозг еще развивается. И это одновременно огромный шанс и огромный риск. С одной стороны, детский мозг удивительно пластичен: он умеет перестраивать функции, искать обходные пути, переучивать себя. Иногда зоны мозга берут на себя работу поврежденных участков — у взрослых такое происходит намного ограниченнее.
Но есть и другая сторона. У взрослого функция уже сформирована и потеря заметна сразу. У ребенка повреждение может «догонять» его позже. Например, в пять лет кажется, что все неплохо, а в школе внезапно возникают сложности с вниманием, письмом, памятью, поведением. Потому что мозгу становится нужно больше ресурсов, а часть из них уже повреждена.
Как единый организм
— В реабилитации задействовано огромное количество специалистов. Кто главный в процессе возвращения человека к жизни?
— В качественной реабилитации невозможно выделить одного «героя». Это сфера, которая вообще не терпит «врачебного эго». Здесь не работает авторитарная модель: «врач приказал — остальные исполнили». Мы работаем как единый организм: физический терапевт, эрготерапевт, логопед, нейропсихолог, инструктор ЛФК, медсестра, педагог. У каждого свой фрагмент этой огромной картины.
— Как вы принимаете решения, если взгляды на лечение расходятся?
— Споры — это нормально. Физический терапевт может считать, что пациент готов к новой нагрузке, а психолог видит, что человек эмоционально истощен. Медсестра, которая проводит с пациентом больше всего времени, может первой заметить едва уловимые изменения, которые ускользнули от других. Главная «скрипка» в нашем оркестре — это цель: сделать человека максимально самостоятельным. Мы постоянно ищем баланс между возможностями организма и его безопасностью. Знаете, самое опасное в медицине — это когда никто не сомневается.
— Сейчас много говорят об экзоскелетах, роботах, виртуальной реальности. Не вытесняют ли технологии личный контакт врача и пациента?
— Никогда не вытеснят. Да, технологии сегодня потрясающие. Экзоскелеты помогают заново прочувствовать паттерн ходьбы, роботы позволяют делать тысячи повторений одного движения, а VR-очки вовлекают ребенка в процесс через игру. Это мощнейшие инструменты. Но иногда медицина считает сухие баллы и функции, а семья считает улыбки, взгляды и секунды узнавания. И вот этот эмоциональный отклик невозможно заменить никаким роботом. Личный контакт — это база, на которой строится все остальное.
Ловят каждое движение
— Вы работаете с аноксическими состояниями — последствиями тяжелого кислородного голодания. Можно ли «включить» мозг, который долгое время находился в отключенном состоянии?
— Это один из самых сложных и эмоционально тяжелых разделов. Здесь медицина идет по очень тонкой грани между надеждой и профессиональной честностью. После тяжелого кислородного голодания человек может долго находиться в состоянии сниженного сознания. Для близких это мучительно: сердце бьется, дыхание есть, но человек будто бы бесконечно далеко. Родители или супруги ловят каждое движение пальца, каждый вздох: «Это случайно или он меня слышит?»
— Что вы говорите им в такие моменты?
— Мы не даем ложных обещаний. Мы не можем «включить» мозг как выключатель в комнате. Но мы можем создать условия, в которых мозг получит шанс использовать те ресурсы, что у него сохранились. Мы работаем с дыханием, положением тела, сенсорной стимуляцией, звуками, голосами родных. Иногда восстановление начинается с микроскопических вещей: человек зафиксировал взгляд, изменил выражение лица или отреагировал на мамин голос. Эти моменты невозможно забыть. Помню мальчика, который после тяжелой аноксии месяцами почти не реагировал на окружающее. Папа каждый день приходил и читал ему одну и ту же книгу — хотя окружающим казалось, что ребенок ничего не воспринимает. И однажды во время чтения у мальчика потекли слезы. Не рефлекторно — именно эмоционально. В палате тогда плакали все, включая врачей. Потому что это был момент, когда семья впервые почувствовала: он все еще с нами.
Такие истории не означают, что чудо происходит всегда. Но они напоминают нам, насколько мозг сложнее любых прогнозов.
— К вам попадают и дети, прошедшее борьбу с онкологией. В чем специфика их восстановления?
— Они проходят через невероятно тяжелый опыт. Часто — еще в очень раннем возрасте. Онкология влияет не только через саму болезнь, но и через лечение: операции, химиотерапию, лучевую терапию, длительную изоляцию, боль, слабость, страх.
После завершения основного лечения семья внезапно сталкивается с тем, что ребенок быстро устает, ему тяжело концентрироваться, он ослаблен физически и эмоционально.
И здесь реабилитация становится очень тонкой работой. Мы должны учитывать состояние иммунитета, выносливость, риски осложнений, эмоциональную уязвимость ребенка. Но есть еще одна важная вещь: дети после онкологии часто взрослеют раньше сверстников. Они слишком рано узнают, что такое страх смерти, боль, ограничения. И наша задача — вернуть им не только силу мышц, но и ощущение будущего.
— Существует ли «точка невозврата» в реабилитации после травмы, или начинать восстанавливаться не поздно даже спустя годы?
— В реабилитации есть понятие «золотого времени» — периода, когда восстановление идет наиболее активно. Но я очень не люблю фразу «слишком поздно». Да, через годы после травмы изменения обычно происходят медленнее. Но мозг способен учиться всю жизнь. Иногда спустя много лет мы все равно можем улучшить движение, уменьшить боль, повысить самостоятельность, адаптировать человека к новой жизни.
Пожалуй, самая опасная точка невозврата — не медицинская, а психологическая, когда человек или семья перестают верить, что изменения вообще возможны. Конечно, не всегда можно вернуть все «как было». Но реабилитация — это не только про полное восстановление. Это про качество жизни, достоинство, автономность, возможность снова чувствовать контроль над своей жизнью.
— Есть ли в вашей памяти случаи, которые до сих пор заставляют вас волноваться?
— Их много. Помню юношу, который после тяжелейшей черепно-мозговой травмы вернулся к жизни, начал снова учиться дистанционно, шутить и общаться с друзьями. Или мальчика после инсульта — он долго молчал, и все ждали первых слов. Но самое сильное случилось не тогда, когда он заговорил. А когда он впервые за долгое время обнял маму и жестом показал: «Не плачь». Такие моменты напоминают нам, что мы много еще не знаем о возможностях человека.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
