В январе 2026 года в регионе подвели итоги проекта «Навигатор по мирной жизни», созданного для помощи участникам СВО и их семьям. Одним из специалистов программы стала Раиса Муртазина. Специалист рассказала tmn.aif.ru, почему военнослужащие не доверяют психологам, как бойцы восстанавливаются после травм и зачем хотят вернуться на передовую.
«Редко сами обращаются за помощью»
Игорь Сабаталов, tmn.aif.ru: Раиса Валиевна, сегодня все чаще слышим о профессии военного психолога. Почему вы выбрали это направление?
Раиса Муртазина: В мою юность произошел вывод войск из Афганистана. Мой отец тоже ветеран — прошел Великую Отечественную войну. Я видела его состояние и хотела поддержать, помочь. В то же время мне часто говорили, что я умею находить к людям подход, успокаивать. Психологи в 90-е только начали появляться, и моя одноклассница пошла специалистом в уголовно-исполнительная систему. Мы с ней разговорились, и я решила получить образование и поступить на службу. Начала с рядового, а на третьем курсе пришла психологом в спецназ.
— Этот опыт помогает в работе с бойцами? Понимают ли лучше друг друга люди «в погонах»?
— Это и правда весомый фактор. Можно сказать, что мы в одной стае, и меня не просто слышат, но и слушают, уважают. Но это происходит не сразу. Например, я работала на «холодных» звонках — мы находили контакты участников боевых действий и предлагали им помощь. Было тяжело. У многих шла агрессия. Слышат «психолог» и сразу отмахиваются. Но с теми, кто «дошел» до нас и поучаствовал в программе психологической поддержки, нас сближают общие темы.
— В 2025 году вы работали с ветеранами СВО в рамках проекта «Навигатор по мирной жизни». В этом году продолжите помогать?
— Планировалось продолжение. Руководитель проекта подала документы на президентский грант, но конкуренция в этом направлении оказалась высокой — не выиграли. Думаю, в будущем будет новая заявка, но пока этот формат на паузе. Лично я продолжаю работать автономно, и ребятам сразу сказала, что они могут ко мне обратиться, денег с них я за это не возьму. Это, скажем так, моя волонтерская помощь.
— Учитывая этот опыт, расскажите, как можно оценить работу по психологической поддержке бойцов и их семей в регионе?
— С одной стороны, у нас создан фонд «Защитники Отечества», там тоже есть психологи, в том числе клинические, с медицинским образованием. Другое дело, что за помощью в основном приходят семьи участников боевых действий. Сами ветераны крайне редко обращаются. У них возникают мысли «Я же мужчина, справлюсь», мол, что эта тетенька в бусах понимает в моих проблемах? Идет непринятие психолога как такового. В годы моей службы все было иначе: мы были включены в состав подразделения, психологи ездили на передовую. Ребята нам доверяли, мы были для них своими.
«На передовой редко „ломаются“»
— С какими психологическими проблемами чаще всего сталкиваются ветераны боевых действий?
— В 90% случаев это бессонница, кошмары, проигрывание в голове травмирующих ситуаций. Часто они испытывают сильное чувство вины из-за смерти своих товарищей — боец считает, что не смог им помочь, а сам остался жив. Это усугубляется, если трагедия произошла на глазах человека. Также часто проявляются агрессия, вспыльчивость и импульсивность. Помимо острой реакции на какие-то вещи дома или на работе возникает обостренное чувство справедливости. Когда они приезжают сюда, у них возникает диссонанс: «У меня там товарищи гибнут, а тут концерты, жизнь кипит». Для них это тоже травма.
— Как эти проблемы влияют на взаимоотношения внутри семьи после возвращения бойца?
— Бывают разные варианты. Например. человек может стать вспыльчивым. Был такой случай: дома сломался телевизор, и вместо того, чтобы попытаться его починить, как это было раньше, мужчина его выбросил, пошел и купил новый. В бытовых ссорах он раньше мог на что-то не обращать внимания, а теперь остро реагирует на любые мелочи. Бывает, наоборот, мужчина замыкается в себе, не проявляет эмоций, и жене кажется, что он ее разлюбил.
Женщина, пока ее муж год-два-три отсутствует дома, учится разбираться с проблемами самостоятельно. Становится главой семьи и решает, на какие кружки отправить детей, куда поехать на отдых, в какой сервис отдать сломанную машину. И когда боец возвращается, получается так, что изменились оба. Но я считаю, что тут нужна комплексная работа с привлечением семейного психолога.
— Иногда люди «ломаются» во время боевых действий. В чем это проявляется?
— Это случается гораздо реже. Из ста человек таких было два-три человека. Они уже не надеются найти свое место в мирной жизни. В голове появляются установки «я инвалид, у меня нет руки, кто меня на работу возьмет?» Тяжелее, когда это молодой парень, не успевший создать семью. К проблемам с трудоустройством добавляются мысли о том, что он никому не будет нужен. Положение ухудшается из-за алкоголя. С этими людьми работать тяжелее всего.
В процессе приходится искать ниточку, и мне помогали примеры. У меня тоже инвалидность, после операции я даже ложку не могла держать. Я знаю марафонца Артема Алискерова, победившего рак, Рустама Набиева, покорившего Эльбрус без ног. Я приводила в пример ребят, которые покорили вершины, которые не каждому здоровому под силу. Тогда бойцы и понимают, что дело не в отсутствии условной руки, а в голове. Проблема превращается в задачу, которую можно и нужно решить. Но это дело не одного-двух занятий. Нужна работа команды психологов и целый курс.
«Дома тяжело понять, кто враг, а кто друг»
— Где та грань, когда может помочь психолог, а когда — лишь психиатр?
— Раньше определение «ПТСР» находилось в поле психологии. Теперь это диагноз. Мы, например, уже не можем говорить ветерану: «У вас посттравматический синдром», для этого необходимо заключение врача. Мы можем лишь указать на симптомы — агрессия, бессонница и т.д.
Существует множество тестов и практических методов. Если человек выходит за рамки, его направляют к психотерапевту или к психиатру. И ветераны этого не приемлют. Но работа с таким специалистом не означает, что тебя положат в психлечебницу. Ни на какой учет сразу никого не поставят. Просто необходима глубокая диагностика. Психиатры могут распознать ранние признаки выгорания, ПТСР, тревожного расстройства, депрессии, и поддерживают при стрессе.
— Можно ли психологически подготовить человека к боевым действиям?
— Это целая система. Например, есть такая техника на уровне тела и психологии — идеомоторная тренировка. Нужно в голове мысленно проработать каждый свой шаг. Человек представляет, какие погодные условия на стрельбище, свою экипировку, как достает из кобуры оружие и наводит на цель, как дышит. При постоянных занятиях разница между подготовленными и неподготовленными людьми заметная. У новичка может появиться тремор, волнение. Это не даст сохранить спокойствие в стрессовой ситуации.
— Почему люди с опытом участия в боевых действиях стремятся снова оказаться на передовой?
— В определенном смысле на войне проще. Там враг, здесь — друг. В мирных условиях это тяжелее понять. Люди могут быть улыбчивыми, а за пазухой держать камень. В мирной жизни сложнее не только в коммуникации: нужно чего-то добиваться, расти. В зоне боевых действий человека обеспечивают всем необходимым, но главное — там он действует по приказу. После возвращения человек видит столько дорог, но как реализовать себя без приказов? Необходимо учиться вновь все решать самостоятельно и суметь найти себя.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
